Administrator 
Александр Менделевич Баренбойм – преподаватель, музыкант, танкист.
Сгорели в танках мои товарищи
до пепла, до золы, дотла.
Трава, полмира покрывающая,
из них, конечно, проросла.
Борис Слуцкий
Эти горькие строки поэта мог повторить о своих товарищах и Александр Менделевич Баренбойм. Одиннадцать лет, что я проработала под его началом, были самыми счастливыми в моей долгой преподавательской жизни. Много раз я собиралась о нем написать, но волнение и боязнь – если бы вдруг Александр Менделевич смог прочитать мой текст о нем, не вызвало ли бы это его ироническую реакцию? – меня останавливали…
И все же острое желание поделиться своими воспоминаниями об этом замечательном человеке, из тех, кого становится все меньше и меньше, возобладало. Мне хочется поведать о том, что осталось в моей памяти из его рассказов, о том, чему свидетельницей мне посчастливилось быть.
Из консерваторских залов он ушел на фронт и воевал в знаменитой Тацинской танковой дивизии. Каюсь, как-то я по ошибке упомянула не менее легендарную Кантемировскую дивизию, с ней связав его имя.
“Тацинская! Я из Тацинской дивизии, Валечка!” – воскликнул он одновременно с гордостью и негодованием.
Я бросилась просить прощения, поняв, какую грубую оплошность, задевшую его, допустила.
Именно там, в Тацинской дивизии, Илью Эренбурга (газеты с его статьями, как известно, зачитывали до дыр и никогда не пускали на самокрутки!) “экипаж машины боевой” сделал своим почетным членом (согласие писателя было получено). Можно не сомневаться, что автором этой идеи был Александр Менделевич Баренбойм, который и после войны переписывался с Ильей Григорьевичем. В знаменитых мемуарах “Люди, годы, жизнь” Эренбург описывает эту историю – пишет очень тепло об Александре Менделевиче, вспоминает еще одного члена танкового экипажа – Ивана Чмиля. Для Александра Менделевича – Ванечка Чмиль, только так на протяжении многих лет я слышала это имя и фамилию. Фронтовое братство, фронтовая дружба сохранились до конца дней, хоть виделись они не часто – Чмиль жил в Белоруссии, – но радостное сообщение: “Вчера получил письмо от Ванечки Чмиля!” – слышала нередко.
В сражении под Моздоком (если мне не изменяет память, но почему-то запомнился именно Моздок) Александр Менделевич был, мягко говоря, тяжело ранен. Как-то он рассказывал мне (у нас с ним бывали такие задушевные, доверительные беседы, которые я с благодарностью вспоминаю), что был безнадежен и в госпитале увидел свою медицинскую карту с заключением– приговором – “Exitus”. Но, вопреки всему, после тяжелейших ранений, потеряв на войне глаз и прожив оставшуюся жизнь с дыркой в голове, затянутой кожей, он чудом остался жив. Судьба сохранила его на радость всем тем, кто его помнил и любил. Александр Менделевич знал подлинную цену войне, поэтому и в разговорах, оценках ее терпеть не мог ни чванливого советского официоза, ни лицемерной фальши. Но это была его Война. Отечественная.
Никогда не расставаясь со скрипкой, он все же после войны окончил филологический факультет Одесского университета. И это был не случайный выбор – любовь к музыке и словесности во многом определяли его духовную сущность. После университета он попал “по распределению” в Краснодон. Это было время шабаша “борьбы с космополитизмом”. Не знаю, застало ли Александра Менделевича еще в Краснодоне “дело врачей”, но и “борьбы с космополитизмом” было более чем достаточно… Александр Менделевич рассказывал, что эти последние годы сталинского “ледникового периода”, особенно в Краснодоне, были так невыносимы, что, казалось, ни жить, ни дышать этим тлетворным воздухом невозможно. И, по его словам, от мрачных мыслей, толкавших его к последнему поступку в этой жизни, и от этого поступка спасли письма Зои Антоновны Бабайцевой. Он был ее студентом в университете, они переписывались. Зоя Антоновна понимала, в каком состоянии он находится. Естественно, я не знаю, что именно писала Александру Менделевичу Зоя Антоновна, но его слова запомнила навсегда: “Это были письма подлинной русской интеллигентки, которые спасли мне жизнь”.
Я вернулась из Ленинграда, после университета, и искала работу. Наш друг Алеша Иванов, спортсмен и журналист, сказал: “Надо тебя познакомить с Сашей Баренбоймом”. Раз с Сашей, то, очевидно, это наш сверстник, подумала я. Так я познакомилась с Александром Менделевичем, а он привел меня в театральное училище. Я попала в атмосферу доброжелательности, увлеченности своей работой, взыскательности, которая, несомненно, создавалась в первую очередь Александром Менделевичем.
Его обаяние, умение ценить талантливых людей притягивали в училище многих. Кто только ни побывал в те годы в училище, щедро (без каких-либо гонораров!) откликаясь на приглашения Александра Менделевича! Булат Окуджава и Зиновий Гердт, Анатолий Эфрос и Ольга Яковлева, Давид Боровский и Татьяна Сельвинская – можно долго перечислять легендарные имена.
Строка Пастернака “Талант – единственная новость, которая всегда нова” была и его, Александра Менделевича, убеждением и нравственным приоритетом.
В шестидесятые годы, в полукруглом здании, там, где Дом книги, со стороны Греческой площади был его филиал – маленький магазинчик “Поэзия”. Его хозяйкой и душой была Лидия Александровна, Лидуся, как звали ее многочисленные друзья. Выход каждой книги любимых поэтов был счастливым событием. Но книг было мало, и бедной Лидусе приходилось решать головоломки, как эти книги отдать в жаждущие руки, чтобы никого не обидеть, но все равно книг на всех не хватало. Но если уж тебе в этот раз судьба улыбалась – счастью не было конца. Александр Менделевич вообще ходил быстро, в тот день он буквально летел в училище, держа в руках сокровище – это был синий том Марины Цветаевой в большой серии “Библиотека поэта”. Если на протяжении стольких лет я помню, как он светился от счастья, поглаживая книгу, открывая ее на любой странице, читая вслух стихи Марины, то с чем, с какими благами может сравниться эта Радость?!
Педагогом, преподавателем он был от Бога. Я иногда просила разрешения посидеть у него на занятиях, чтобы насладиться его речью, тем упоением, с каким читал он русскую литературу. Александр Менделевич приходит на перемену сияющий: “Я сегодня читал Лермонтова, а Генка Васильев спрашивает: «А на каком языке звезда с звездою говорит?». Я ему поставил пятерку за вопрос!”. Он был разным – романтиком, лириком, – но когда речь шла о дорогих ему вещах, таких, как благородство и достоинство, порядочность, в их защите он был непоколебим. Часто его выручали юмор и ирония. Не случайно он был участником и соавтором знаменитых “капустников” в Доме актера. Валерий Хаит вспоминает, как однажды в Доме актера один за другим выступали острословы. Александр Менделевич после очередного выступления сказал: “Мы слышали много остроумных людей. Дайте послушать умного человека!”.
Нужно ли говорить, что ученики его обожали. Сколько сердечных тайн было доверено только ему, сколько его учеников находили приют в радушном доме Александра Менделевича и Дагмары Петровны. Дом – громко сказано! – комната в коммунальной квартире на Канатной. Я не ошибусь, если скажу, что ни одного завтрака, заботливо уложенного Дагмарой Петровной на его долгий, безразмерный рабочий день, он не съел один. Половина завтрака непременно отдавалась кому-нибудь из вечно несытых студентов. Сколько человек, его знавших, учившихся у него, работавших с ним, благодарно и с любовью вспоминают его имя на разных континентах, в разных странах, можно только догадываться, но то, что их великое множество, сомнению не подлежит.
Я так давно собиралась написать об Александре Менделевиче, что даже придумала заголовок: “Жил Александр Сердцевич…”. Хотя у Мандельштама так: “Жил Александр Герцович”, а только потом – “Все, Александр Сердцевич, заверчено давно…” Эти стихи всегда, думаю, не только у меня связывались с Александром Менделевичем, настоящим “Александром Сердцевичем”, “еврейским музыкантом”. Как-то в разговоре с Аней Мисюк пожаловалась: “Хочу написать об Александре Менделевиче, даже заголовок придумала, но вот прочла замечательную статью Алены Яворской о Сандро Фазини с тем же заголовком…”. Умница Мисюк посмотрела на меня и сказала: “Назови просто – «Александр Менделевич»”. Нужно ли что-то придумывать, когда полны достоинства слова – Баренбойм Александр Менделевич.
